Памятник углеводородной автократии

Почему с таким упорством стремятся вонзить высотную иглу газоскреба на берегах Невы История вавилонской башни была моральным укором во времена, когда тщеславие не считалось доблестью. Различные сооружения, направленные в небо, хоть и прославляли строивших эти сооружения правителей, но, так сказать, вторым эшелоном после Бога. Двадцатый век, унизивший Бога на земле так, что мир содрогнулся, подарил человечеству и новое архитектурное явление небоскребы. Skyscraper стал символическим sky-raper, небоскреб фаллическим символом насилия над небом. И хотя их появление в Североамериканских Соединенных Штатах было обусловлено, как нам объясняли в советской школе, дороговизной земли в густонаселенных городах, в Нью-Йорке вам с удовольствием расскажут, как здания на Манхеттэне боролись за право называться самым высоким в городе, как отель Нью-Йоркер уступил Эмпайер Стейт билдингу, продержавшись всего несколько месяцев или его одолел Рокфеллер? Не помню. Кажется, всех потом победили "близнецы" Всемирного торгового центра. Однако важнее другое. Главный приз в этом состязании слава, и хотя она имеет свою экономику, и часто даже прибыль за счет тщеславия арендаторов и покупателей, в целом задача башни производство впечатления. "Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой" это о храмах Господа мира сего, с его извечным пренебрежением к неудачникам и прославлением успеха тех, кто руководит из верхних этажей, небожителей или с-неба-руководителей в буквальном смысле. Вот это впечатление главным образом и производят башни. Родившись в стране со свободным рынком и частной собственностью на землю, небоскреб пропагандировал общественные отношения, его создавшие. Он был таким же символом экономической и технологической мощи свободного капитала, как и каналы, вырытые вручную рабами фараона в Египте или ГУЛАГа в СССР. Монументальная пропаганда это, кажется, о другом. И кажется, на небоскребах не приняты профили тех, кто вдохновил народ на трудовую победу в строительстве впрочем, я не знаю, как в Китае. "Великий Сталин", чьи барельефы потом старательно скалывали с фасадов, оставил после себя в центре Москвы котлован для самого высокого здания в мире. Из него потом сделали самый какой-то по каким-то там параметрам в мире плавательный бассейн. При всех колоссальных ресурсах Советского Союза цена строительства Дворца Советов оказалась неподъемной. Во многих в чем-то похожих на СССР странах, где на строительство небоскребов деньги нашлись, их эксплуатация является серьезным экономическим вызовом. Небоскреб это не просто здание. Это колоссальная и дорогостоящая в обслуживании машина. Не только скоростные лифты и подача воды на значительную высоту требуют дополнительных расходов электроэнергии. И не только кислород, которым обогащают верхние этажи, чтобы обитатели не испытывали проблем с разреженным воздухом (как это было, например, в "близнецах" в Нью-Йорке). Центральная система кондиционирования, принятая в стеклобетонных зданиях, предполагает, что окна должны быть всегда закрыты. Энергоемкие кондиционеры усердно борются с "эффектом теплицы", причина которого современный облик здания. При этом в странах с жарким климатом, по стечению обстоятельств, как правило, существует дефицит электроэнергии. Двадцать первый век. В Янгуне, бывшей столицы Мьянмы (Бирмы), стоят два стеклобетонных высотных здания, построенных японцами: офисы и гостиница. Это символы экономической мощи страны, следующей по "марксистскому пути в нирвану" (с непривычки диковато, но это даже не оксюморон, вроде "христианского коммунизма" или "суверенной демократии"). Небоскребы стоят среди бетонных дворцов и трущоб с частыми вкраплениями столь же роскошных, сколь и обветшалых британских имперских зданий. В окружающие башни кварталы часто и подолгу не подают электричество. Однако чувство собственного превосходства у тех, кого в эти минуты электричество поднимает в стеклянном лифте над городом, существенно осложняют грязные стекла и неожиданные мыши, по-хозяйски снующие на каком-нибудь двадцатом пятом этаже в потертом четырехзвездочном номере. Вообще современные модные здания стареют удивительно быстро и удивительно неблагородно. Кроме того, их моральное старение значительно опережает физическое, а некоторые технологии, использовавшиеся при строительстве в прошлом и, возможно, сегодня, делают пребывание в них опасными для здоровья. В середине девяностых властям города Нью-Йорка экологической службой было сделано предписание удалить асбест, которым были покрыты внутренние стальные конструкции башен-близнецов. Предписание выполнено не было, поскольку цена вопроса оказалась неподъемной. А доходы от арендаторов к этому времени не окупали расходы на содержание. Если бы не асбест, здания можно было бы снести, как это обычно делается, последовательными взрывами несущих конструкций, но из-за асбеста их нужно было бы разбирать вручную, чтобы не пылить на весь город. Нью-Йорк не мог решить проблему и в течение нескольких лет выплачивал серьезные экологические штрафы. Трудно предположить, что именно это послужило причиной гибели башен ВТЦ 11 сентября, но то, что этот теракт, кто бы за ним не стоял, снял вполне определенную головную боль с властей Нью-Йорка, факт. Что делать с современными высотными зданиями, когда они морально стареют, не выдерживая конкуренции со своими более молодыми собратьями и перестают приносить деньги владельцам? Или их содержание становится не по карману? Сносить, что и делается регулярно. Идея здания с заложенным сроком окупаемости и заложенным сроком годности это тоже дитя двадцатого века и сопутствующего ему экономического фундаментализма. Рожденная на свободном и алчном рынке идея "одноразовости" и ограниченного срока годности для вещей, в прошлом служивших веками, прижилась, как ни парадоксально, и в СССР в том что касается домов. В стране, где даже бумага, в которую заворачивали в магазинах продукты, использовалась потом в семьях для разных хозяйственных нужд! Идея здания "на время" позволяла строить для "населения" такие здания относительно быстро и кое-как, с расчетом на то, что при скором коммунизме все рассосется как-нибудь само собой. И оказалось, что дом это тоже просто вещь, которую за ветхостью можно не ремонтировать, а выбросить на помойку, словно консервную банку. Даже если ему больше ста лет и вензель владельца на фасаде пережил советскую власть. В Москве двадцать первого века столетние здания сносят кварталами. В Мьянме, о которой упоминалось выше, Совет по миру и развитию (официальный титул группы генералов, правящих страной) запрещает выкуп колониальных зданий и земли под ними. Они принадлежат государству, которое планирует все их снести, только не по ветхости, а чтобы забыть англичан. Мьянма, в которой пашут на волах и женщины выкладывают дороги камнем вручную, прежде чем по ним проедет асфальтовый каток, входит в двадцать первый век и должна, по мнению генералов, выглядеть соответствующе: стеклобетонно. Снести старый дом в историческом центре забава для одного экскаватора и десятка грузовиков. Но за этим простым варварским действием в России и в наши дни стоит не только алчность. Сталинская борьба с архитектурным наследием проклятого прошлого, плебейское отношение к ветхой старине при Хрущеве и Брежневе, гламурное высокомерие путинского гнезда Такое стремление к смене ландшафта для прославления себя это все то же последовательное утверждение господства нового образа жизни, преемственность убогой власти убогих властителей. "Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа", небоскребное здание Газпрома в исторической части Санкт-Петербурга это высокотехнологичный памятник углеводородной автократии. Та самая монументальная пропаганда из бетона и стекла. Надолго ли эта автократия? И если она успеет и сможет его себе построить, хватит ли ее на то, чтобы содержать его потом, чтобы через двадцать-тридцать лет с него не падали на прохожих куски экстерьера, как с "Интуриста" на Тверской в Москве? Там, где большие деньги, и цинизм в государственных масштабах. Предложения сделать на месте взорванных зданий ВТЦ мемориал были обречены заранее: в августе 2001 года Ларри Силверстайн перезаключил контракт на аренду зданий у города с новыми условиями, одним из которых стало его приоритетное право на застройку территории, если здания по каким-то причинам с этой территории исчезнут. Теперь, когда они исчезли, а Силверстайн получил страховку в 9 миллиардов против 15 миллионов вложений, он строит на этом месте коммерческую башню "Свобода". Вряд ли это прославление свободы слова, сделавшей документы Сильверстайна и другие документы об 11 сентября гласными. Скорее это прославление свободы строить башню, несмотря на огласку. Башня "Свободы" это башня цинизма. Своеобразный архитектурный вызов небу, открывающий двадцать первый век. Вызов Богу свободы, приходящей через познание истины. Впрочем, "познайте истину, и истина сделает вас свободными" это не то, что несут телевизоры информационной эпохи. Мы как народ привыкли думать о себе как об особенном. Мы можем гордиться своей особенностью или тяготиться, ненавидеть ее или любить, но в нашей модели глобуса есть мы и всякие разные остальные, от которых нам либо польза, либо вред, либо сервис. Однако, несмотря на государственную пропаганду, мы гораздо больше глобализованы, чем нам кажется, и выражается это не только в китайских рынках и Макдоналдсе само наше мировоззрение и наша современная культура сформирована глобальным экономическим фундаментализмом. При этом, к сожалению, новые технологии мы заимствуем быстрее, чем навыки местного самоуправления или высокие экологические стандарты. А тщеславия, алчности и цинизма у нас не меньше нефти, можем даже экспортировать и экспортируем. Стало модным кичиться богатством значит, должны быть и башни. Федерации в фактически унитарном государстве, Газпрома в его петровско-николаевской столице, в городе, где газ не добывают, но зато родился тот, кто держит Газпром за вентиль. Высокотехнологичные высотные здания, современные небоскребы это как бы наглядный показатель экономического развития страны или города. А то, в каком месте города и как они построены, свидетельствует об уровне интеллекта, культуры и свобод этого города и в целом страны. И ответственности потому что современные башни тщеславия имеют ограниченный срок годности, в отличие от зданий, простоявших столетия. Сергей Кладо