Рекламный блок загружается...
18+
 PDA
   Наши соцсети:   
           
  
Рекламный блок загружается...

Статьи

4 мая 2010, 13:44

Блокадный дневник: на свалку через редакцию

Этой весной на одной из городских свалок, между домами 54 и 56 по улице Савушкина, был найден неизвестный блокадный дневник. В нем записи о повседневной жизни жителей осажденного Ленинграда с 1942 года, а заканчивается дневник 1954 годом. Родственники автора — Ангелины Крупновой-Шамовой — уверяют, что не выбрасывали его, а отправили десять лет назад в редакцию одной из газет, где он не пригодился. Сама автор не дожила до 65-летия Победы. Ее дочери и внучки вспоминают, что она была сильным человеком.

Рукопись на краю мусорного бака увидели два петербургских жителя, которым за восемьдесят, в прошлом инженеры-строители Лев Михайлович Михрютин и Александр Петрович Шишлов. Открыли исписанную убористым почерком тетрадь в клетку, пробежали глазами несколько строк, удивились: как можно такое выбросить?!

"Мы с Левой знакомы с институтских времен — лет шестьдесят, не меньше. Разве пройдем мимо стопки книг, тем более если они лежат возле помойки, такими временами воспитаны, — объясняет Шишлов. — Честно сказать, я и дачу в свое время построил с помойки — такие ценные штуки люди выбрасывали! Но тут дело другое…"

Находку должны прочесть не два и не три человека — многие люди, решили старики и позвонили в одну из редакций газеты "с историей", где, не проявив особого интереса к содержанию рукописи, им объяснили: "Нужна экспертиза…" Кому и зачем могла понадобиться подделка, они так и не поняли. Тогда обладатели находки принесли рукопись в редакцию "Медиа.С-Пб", где она и была опубликована. У дневника есть автор — это имя предваряет записи: Ангелина Ефремовна Крупнова-Шамова.

Корреспондентам "Медиа.С-Пб" удалось разыскать родственников автора. Оказалось, что их у женщины, прожившей долгую и непростую жизнь — 97 лет, немало. Журналисты встретились с внуками блокадницы — Константином Шамовым и Романой Романовой, живущими в Петербурге, а также поговорили с одной из дочерей — Ангелиной Романовой (в девичестве Шамовой), проживающей сегодня в Выборгском районе Ленинградской области, и внучкой Еленой Жиро-Витушкиной — гражданкой Франции.

Ангелина Крупнова-Шамова родилась в Санкт-Петербурге 11 июля 1911 года и скончалась здесь же 11 ноября 2008-го — ровно через четыре месяца после своего последнего дня рождения, собравшего за столом множество родных и близких. Она никогда не была одинокой. Родила десятерых (четырех сыновей и шесть дочерей), оставила четырех внуков и столько же внучек, трех правнучек и одного правнука.

Но только две дочери пережили мать: 66-летняя Надежда, рожденная в военном 1944 году, и 56-летняя Ангелина, названная в честь мамы. Судьба Милетты (дата рождения — 11.08.1933), не выжившей в блокаду, и еще троих дочерей сложилась трагически: Любовь (1949–2005), Вера (1952–2007) и Анна (1960–2006) ушли из жизни рано. Не менее драматично погибли и все сыновья блокадницы: трехмесячный Федор — от голода в 1942 году, Кронид (1935–1969) — в результате несчастного случая на Севере, куда уехал в начале 60-х, Константин (1937–1987) — от рака, Николай (1947–2007) — из-за внезапной остановки сердца. Последнее время Ангелина Крупнова-Шамова жила с дочерью Ангелиной и внучкой Романой и умерла у них на руках.

"Мама блокаду часто вспоминала, хотя ей это давалось больно, страшно, тяжело, — говорит дочь блокадницы Ангелина Романова. — Рассказывала, как она в шесть утра каждый день пешком ходила за хлебом с сеткой-авоськой, а возвращалась во второй половине дня. Однажды шла по Васильевскому острову, в авоське хлеб на четверых (для нее и детей). Заметила: по пятам идут две тени. Испугалась: хлеб отберут. Рванула сколько хватило сил, забежала в какую-то часовенку на Васильевском острове, споткнулась обо что-то, упала, смотрит: труп. Прижалась к мертвому телу. Вцепилась в него руками и час там просидела, замерзла, вышла. У входа встретила военного. Он посмотрел на нее и покачал головой: "Что ж ты продукты так открыто носишь?.." Все то, о чем мать пишет в своем дневнике, — абсолютная правда. Многое из этого я слышала от нее. К тому, что написано ею, добавить что-то трудно".

"Бабушка казалась невероятно сильным человеком, — подхватывает Романа. — Мы никогда, почти никогда, не видели, чтобы она плакала. Слезы на ее глаза наворачивались лишь, когда она смотрела фильмы о войне и кинохроники блокадного Ленинграда". "Я с детства усвоила: бабушка все знает, все умеет и со всем справится", — добавляет внучка Елена.

Гибель двух сыновей Кронида (в 1969 году) и Константина (в 1987-м) Ангелина Ефремовна перенесла тяжело. Смерть мужа в 1988 году ее и вовсе подкосила. "Смерть дочерей Любы, Анны, Веры от мамы уже скрывали — берегли ее, — поясняет Ангелина Романова. — Но мне кажется, несмотря на наши ухищрения и старания, она все равно материнским сердцем чувствовала утрату".

Внук Костя и внучка Романа, а также дочери Ангелины Ефремовны знали про мамин блокадный дневник. Читала его только Анна. "Никто из нас даже теоретически эту рукопись выкинуть не мог, — не допускает сомнений Константин. — В нашей семье культ мамы. Но я хорошо помню, как десять лет назад, накануне 55-летия Победы в Великой Отечественной войне моя тетя Анна Константиновна отправила оригинал дневника в редакцию газеты "Вечерний Петербург". Она хотела сделать матери подарок и искренне верила, что этот документ, если его напечатают, будет интересен многим. Тем не менее дневник опубликован не был. Ответ нам так и не пришел. А этой весной рукопись нашли на свалке".

Остается добавить, что главным редактором "Вечернего Петербурга" с 1996 по 2001 год был Владимир Гронский — ныне гендиректор Информационно-издательского центра правительства Санкт-Петербурга и газеты "Петербургский дневник" и одновременно заместитель гендиректора по связям с общественностью и рекламе ОДЦ "Охта" — компании, которая занимается строительством "Охта центра".

Блокадный дневник Ангелины Крупновой-Шамовой (полная версия — сокращенная была опубликована в "Новой газете")

   Записываю, руки стынут…
   "Умерла 26/IV 1942 г. наша дочь Милетта Константиновна, рожденная 11/VIII 1933 г. — 8 лет 8 месяцев и 15 дней от роду.  
   А Федор жил с 7/IV 1942 по 26/VI 1942 года — 80 дней…  
   26/IV дочь умерла в час ночи, а в 6 утра кормить Федора грудью — ни одной капли молока. Детский врач сказала: "Я рада, а то мать (то есть я) бы умерла и оставила трех сыновей. Не жалей дочь, она недоносок — умерла бы в восемнадцать — обязательно…"  
   Ну а раз молока нет, я 3/V 1942 года сдала в Институт переливания крови на 3-й Советской улице не помню сколько гр., так как я донор с 26 июня 1941 года. Будучи беременной Федей, сдала крови: 26/VI — 300 гр., 31/VII — 250 гр., 3/IX — 150 гр., 7/XI — 150 гр. Больше уже нельзя. 11/XII — 120 гр. = 970 гр. крови…"  
   12/I — 1942 г. — Записываю, руки стынут. Уже давно ходили пешком, я шла по льду наискосок от Университета к Адмиралтейству по Неве. Утро было солнечное, морозное — стояли вмерзшие в лед баржа и катер. Шла с 18-й линии Васильевского острова сначала по Большому пр. до 1-й линии и до Невы мимо Меншикова дворца и всех коллегий Университета. Потом от Невы по всему Невскому пр., Староневскому до 3-й Советской…  
   На приеме у врача разделась, он ткнул меня в грудь, спрашивает: "Что это?" — "Буду в четвертый раз матерью". Он схватился за голову и выбежал. Вошли сразу три врача — оказывается, беременным нельзя сдавать кровь — карточку донора зачеркнули. Меня не покормили, выгнали, а я должна была получить справку на февраль 1942 года, на рабочую карточку и паек (2 батона, 900 гр. мяса, 2 кг крупы), если бы у меня взяли кровь…  
   Шла обратно медленно-медленно, а дома ждали трое детей: Милетта, Кронид и Костя. А мужа взяли в саперы… Получу за февраль иждивенческую карточку, а это — 120 гр. хлеба в день. Смерть…  
   Когда на лед взошла, увидела справа под мостом гору замерзших людей — кто лежал, кто сидел, а мальчик лет десяти, как живой, припал головкой к одному из мертвецов. И мне так хотелось пойти лечь с ними. Даже свернула было с тропы, но вспомнила: дома трое лежат на одной полутораспальной кровати, а я раскисла, — и пошла домой.  
   Иду по городу, мысль одна хуже другой. На 16-й линии встречаю Нину Куявскую, моя подруга детства, работает в исполкоме. Говорю ей: "Выгнали из доноров и справку на карточку рабочую не дали". А она говорит: "Иди в женскую консультацию, тебе обязаны дать справку на рабочую карточку"…  
   В квартире четыре комнаты: наша — 9 метров, крайняя, бывшая конюшня хозяина четырех домов (19, 19а, 19б, 19в). Воды нет, трубы лопнули, а все равно люди льют в туалеты, жижа льет по стене и застывает от мороза. А стекол нет в окнах, еще осенью все они выбиты от взрыва бомбы. Окно закрыто матрацем, только дырка проделана для трубы от буржуйки…  
   Пришла домой повеселевшая, а дети рады, что пришла. Но видят, что пустая, и ни слова, молчат, что голодные. А дома лежит кусочек хлеба. На три раза. Взрослому, то есть мне — 250 гр. и три детских кусочка — по 125 гр. Никто не взял…  
   Затопила печку, поставила 7-литровую кастрюлю, вода закипела, бросила туда сухую траву черничника и земляничника. Разрезала по тоненькому кусочку хлеба, намазала очень много горчицы и очень крепко посолила. Сели, съели, очень много выпили чаю и легли спасть. А в 6 часов утра надеваю брюки, шапку, пиджак, пальто, иду очередь занимать. В 8 только откроется магазин, а очередь длинная и шириной в 2–3 человека — стоишь и ждешь, а самолет врага летит медленно и низко над Большим проспектом и льет из пушек, народ разбегается, а потом снова в свою очередь встает без паники — жутко…  
   А за водой на санки ставишь два ведра и ковшик, едешь на Неву по Большому проспекту, 20-й линии, к Горному институту. Там спуск к воде, прорубь, и черпаешь в ведра воду. А вверх поднять сани с водой помогаем друг другу. Бывает, половину пути пройдешь и разольешь воду, сама вымокнешь и снова идешь, мокрая, за водой…

      Пуповину обвязала черной ниткой
   В квартире пусто, кроме нас никого, все ушли на фронт. И так день за днем. От мужа — ничего. И вот наступила роковая ночь 7/IV 1942 г. Час ночи, схватки. Пока одела троих детей, белье собрала в чемодан, двоих сыновей привязала к санкам, чтобы не упали — отвезла их во двор к помойке, а дочь и чемодан оставила в подворотне. И родила… в брюки…  
   Забыла, что у меня дети на улице. Шла медленно, держась за стену своего дома, тихо-тихо, боялась задавить малютку…  
   А в квартире — темно, а в коридоре — вода с потолка капает. А коридор — 3 метра шириной и 12 — в длину. Иду тихо-тихо. Пришла, скорей расстегнула штаны, хотела положить малыша на оттоманку и от боли потеряла сознание…  
   Темно, холодно, и вдруг открывается дверь — входит мужчина. Оказалось, он шел через двор, увидел двоих детей, привязанных к санкам, спросил: "Куда едете?" А пятилетний мой Костя и говорит: "Мы едем в родильный дом!"  
   "Эх, дети, наверно, вас мама на смерть привезла", — предположил мужчина. А Костя и говорит: "Нет". Мужчина молча взялся за санки: "Куда везти?" А Костюха командует. Смотрит человек, а тут еще одни санки, еще ребенок…  
   Так и довез детей до дому, а дома зажег огарок в блюдечке, лак-фитиль — коптит ужасно. Сломал стул, разжег печурку, поставил кастрюлю с водой — 12 литров, побежал в родильный… А я встала, дотянулась до ножниц, а ножницы черные от копоти. Фитилек обрезала и разрезала такими ножницами пуповину напополам… Говорю: "Ну, Федька, половина тебе, а другая — мне…" Пуповину ему я обвязала черной ниткой 40-го номера, а свою — нет…  
   Я же, хоть и четвертого родила, но ничегошеньки не знала. А тут Костя достал из-под кровати книгу "Мать и дитя" (я всегда читала в конце книги, как избежать нежелательной беременности, а тут прочла первую страницу — "Роды"). Встала, вода нагрелась. Перевязала Федору пуповину, отрезала лишний кусок, смазала йодом, а в глаза нечем пускать. Едва дождалась утра. А утром пришла старушка: "Ой, да ты и за хлебом не ходила, давай карточки, я сбегаю". Талоны были отрезаны на декаду: с 1-го по 10-е число, ну а там оставалось 8-е, 9-е и 10-е — 250 гр. и три по 125 гр. на три дня. Так этот хлеб нам и не принесла старушка… Но 9/IV я ее увидела мертвую во дворе — так что не за что осуждать, она была хорошим человеком…  
   Помню, втроем кололи лед, держали в руках лом, считали: раз, два, три — и опускали лом, и скололи весь лед — боялись заразы, а в машину лед кидали военные и увозили в Неву, чтобы город был чистым…  
   Мужчина через дверь сказал: "Врач придет завтра утром". Старушка ушла за хлебом. Сестра пришла из родильного и кричит: "Где вы, у меня грипп!" А я кричу: "Закройте дверь с той стороны, а то холодно!" Она ушла, а Костя пятилетний встал и говорит: "А каша-то сварилась!" Я встала, печку затопила, да каша застыла, как кисель. Я купила на Сенном рынке 5 апреля большой кулек манной крупы за 125 граммов хлеба. Мужик шел со мной с Сенной площади до дома, видел моих детей, взял талон на 125 гр. хлеба и ушел, а я начала варить кашу, а каша так и не загустела, хотя я всю крупу всыпала в трехлитровую кастрюлю…  
 
      Нахлебник, а может, победа
   Вот съели мы эту кашу без хлеба и выпили 7-литровую кастрюлю чаю, я одела Феденьку, завернула в одеяло и пошла в роддом имени Ведемана на 14-ю линию. Принесла, мамочек — ни души. Говорю: "Обработайте пупок сыну". Доктор в ответ: "Ложитесь в больницу, тогда обработаем!" Я говорю: "У меня трое детей, они остались в квартире одни". Она настаивает: "Все равно ложитесь!" Я на нее заорала, а она позвонила главврачу. А главврач заорал на нее: "Обработайте ребенка и дайте справку в загс на метрики и на детскую карточку".  
   Она развернула ребенка и заулыбалась. Пуповину, перевязанную мной, похвалила: "Молодец, мама!" Отметила вес малыша — 2, 5 кг. В глазки пустила капли и все справки дала. И пошла я в загс — на 16-й линии он располагался, в подвале исполкома. Очередь огромная, люди стоят за документами на мертвых. А я иду с сыном, народ расступается. Вдруг слышу, кто-то кричит: "Нахлебника несешь!" А другие: "Победу несет!"  
   Выписали метрики и справку на карточку детскую, поздравили, и пошла я к председателю исполкома. По лестнице широкой поднялась и увидела старичка, сидящего за столом, перед ним — телефон. Спрашивает, куда и зачем иду. Отвечаю, что родила сына в час ночи, а дома еще трое детей, в коридоре — вода по щиколотку, а в комнате — две стены лицевые, и к ним прилипли подушки наполовину мокрые, а со стен жижа ползет…  
   Он спросил: "В чем нуждаетесь?" Я ответила: "Дочь восьми лет, сидя ночью под аркой на санках, продрогла, ей бы в больницу".  
   Он нажал какую-то кнопку, вышли три девушки в военной форме, как по команде, подбежали ко мне, одна взяла ребенка, а две — меня под руки и проводили домой. Я расплакалась, устала вдруг, едва-едва дошла до дому…  
   В тот же день нас переселили в другую квартиру на нашей же лестнице — четвертый этаж. Печка исправная, в окно вставлены два стекла из нашего книжного шкафа, а на печке — 12-литровая кастрюля стоит с горячей водой. Врач женской консультации, пришедшая тоже на помощь, принялась мыть моих детей, первой — Милетту — голая голова, ни одного волоса… Так же и у сыновей — тощие, страшно смотреть…  
   Ночью — стук в дверь. Я открываю, стоит в дверях моя родная сестра Валя — она пешком шла с Финляндского вокзала. За плечами — мешок. Раскрыли, боже: хлеб чисто ржаной, солдатский, булка — кирпичик пышный, немного сахара, крупа, капуста кислая...  
   Она — солдат в шинели. И пир горой, вот счастье!..  
   Радио работало сутки. Во время обстрела — сигнал, в убежище. Но мы не уходили, хотя наш район несколько раз в день из дальнобойных орудий обстреливали. Но и самолеты бомб не жалели, кругом заводы...  


 
      Глаза заросли мхом  
   26/IV — 1942 г. — Милетта умерла в час ночи, а в шесть утра радио известило: норму на хлеб прибавили. Рабочим — 400 гр., детям — 250 гр... Целый день в очередях провела. Принесла хлеб и водку...  
   Милетту одела в черный шелковый костюм... Лежит на столе в маленькой комнате, прихожу домой, а два сына — семи лет Кронид и пяти лет Костя валяются пьяные на полу — половина маленькой выпита... Я испугалась, побежала на второй этаж к дворнику — ее дочь окончила мединститут. Она пришла со мной и, увидев детей, засмеялась: "Пусть спят, лучше их не тревожь"...  
   9/V — 1942 г. Мой муж пришел пешком с Финляндского вокзала на сутки. Сходили в жакт за тележкой и справкой для похорон на Смоленском кладбище. Кроме моей малышки — два неопознанных трупа... Одну из умерших дворники волокли за ноги и голова ее стучала по ступенькам...  
   На кладбище нельзя было плакать. Милетту отнесла и положила аккуратно на "поленницу" из умерших незнакомая женщина... 15 дней пролежала Милетта дома, глаза мхом заросли — пришлось личико закрыть шелковой тряпочкой...  
   В 8 часов вечера муж ушел пешком на вокзал: ему нельзя опоздать, иначе попадет под трибунал, а поезд один раз в сутки ходил.  
   6/V 1942 г. — утром ушла за хлебом. Прихожу, а Кронида не узнать — опух, стал очень толстым, на куклу ваньку-встаньку похож. Я его завернула в одеяло и потащила на 21-ю линию в консультацию, а там — закрыто. Тогда понесла его на 15-ю линию, где тоже дверь на замке. Принесла обратно домой. Побежала к дворничихе, позвала доктора. Врач пришла, посмотрела и сказала, что это третья степень дистрофии...  
   Стук в дверь. Открываю: два санитара из больницы имени Крупской — по поводу дочки. Я перед их носом дверь закрыла, а они снова стучат. И тут я опомнилась, дочки-то нет, а Кроня, Кронечка-то живой. Я дверь открыла, объяснила, что сына надо в больницу. Закутала его в одеяло и пошла с ними, прихватив метрики и детскую карточку.  
   В приемном покое врач мне говорит: "У вас же дочь". Отвечаю: "Дочь умерла, а вот сын болен..." Сына взяли в больницу...  
   Слез нет, но на душе пусто, жутко. Костюха притих, меня целует и за Федей ухаживает, а Федя лежит в ванне детской, оцинкованной...  
   По радио говорят: "Каждый ленинградец должен иметь огород". Все скверы превращены в огороды. Семена моркови, свеклы, лука дают бесплатно. У нас на Большом проспекте посажены лук и щавель. Еще по радио объявление: можно получить пропуск в Бернгардовку, во Всеволожск, а у меня там Валя в госпитале работает. Я в 16-е отделение милиции, к начальнику. Он мне пропуск выписывает, а я его прошу на время отъезда няньку. И он вызывает женщину — Рейн Альму Петровну и спрашивает ее: "Пойдешь в няньки к ней?", на меня указывая. У нее три сына: один семи, второй — пяти лет, а третий и вовсе новорожденный...  
   Она пошла ко мне домой. А я пешком на Финляндский вокзал. Поезд шел ночью, обстрелы. Приехала я во Всеволожск в пять утра: солнце, листья на деревьях распускаются. Валин госпиталь — бывший пионерлагерь.  
 
   За  рекой, в беседке…  
   Сижу на берегу речки, птицы поют, тишина… Как в мирное время. Вышел из дома какой-то дедушка с лопатой. Спрашивает: "Что здесь сидите?" Объясняю: "Вот, приехала огород копать, а лопату в руках не умею держать". Он мне дает лопату, показывает, как копать, а сам садится и смотрит, как я работаю.  
   У него земля легкая, ухоженная, и я стараюсь. Большой участок перекопала, а тут и моя Валя пришла: несет хлеб и пол-литра черной смородины…  
   Я села, понемногу щиплю хлеб, ем ягоды, запиваю водой. Подошел ко мне дед и говорит: "Пиши заявление — даю тебе две комнаты и комнатушку на чердаке…  
   Так я своих недалеко, но из города вывезла. Феденьку взяли в круглосуточные ясли, а за Костюхой смотрел дед…  
   6/VI — 1942 г. Поехала в Ленинград за Кронидом. Выписали его из больницы с диагнозами: дистрофия III степени, паратиф, остеомиелит. Ни одного волоса на голове, но вшей белых, крупных 40 штук убили. Целый день сидели на вокзале. Познакомилась с женщинами, которые объяснили: это трупная вошь, к человеку здоровому не бежит…  
   В пять утра вышли из поезда. Сын тяжелый, несу на руках, голову не может держать. Когда добрались до дома, Валя на него посмотрела и заплакала: "Умрет…" Пришла врач Ирина Александровна, укол сделала и молча ушла.  
   Кроня открыл глаза и сказал: "Я — молодец, даже не поморщился". И заснул…  
   А в 9 утра пришли доктора: главврач госпиталя, профессор и медсестра, осмотрели, дали рекомендации. Мы их, как могли, выполняли. Только он все равно голову не держал, очень был слаб, не ел — только пил молоко. День за днем немного поправлялся…  
   Я старалась заработать. Девичьи гимнастерки делала, убавляя те, что были шиты для мужиков. А заказчицы мне несли кто похлебку, кто кашу. А я, как умела, все шила.  
   Моему белобрысому Костюхе я еще дома сшила серенький костюмчик. Как-то я была за работой, а он, чтобы не скучно было, громко-громко запел: "Партизанские отряды занимают города". За рекой в беседке сидели врачи госпиталя, услышали чистый детский голос и не выдержали, по бревнышку через речку перебежали, попросили спеть еще, угостили конфетой…  
 
      Федора взяла из яслей уже безнадежного 
   На побывку приехал муж и сообщил, что из саперов его переводят в машинисты, в Ленинград. "Я же моряк, — сказал он. — И паровозов не знаю". Начальник его даже обнял: "Это еще лучше: принимай новенький катер в ЦПКиО, грузи в товарняк — и на Ладогу!.."  
   6/VII 1942 г. Едем в Ленинград. Кроню должны положить в больницу, а я сдаю кровь — надо детей подкормить… Сижу с сыновьями в Институте переливания крови — там, где доноров кормят обедом. Хлебаем суп, а нас военный корреспондент снимает и, улыбаясь, говорит: "Пусть фронтовики посмотрят, как вы здесь, в Ленинграде…" Потом идем в больницу Раухфуса. Там у меня берут документы, и Кроня уходит в палату. Сын пролежал в больнице четыре месяца…  
   А 26/VII 1942 г. Умер Феденька, Федор Константинович. Я его взяла из яслей уже безнадежного. Умирал, как взрослый. Вскрикнул как-то, глубоко вздохнул и выпрямился…  
   Я его завернула в одеяльце — конверт, очень красивое, шелковое, и понесла в милицию, где выписали похоронное свидетельство… Отнесла я его на кладбище, здесь же нарвала цветов, в землю его положили без гроба и закопали… Я даже не могла плакать…  
   В тот же день встретила врача Фединого детского садика — садика Балтийского морского пароходства. Рассказала о том, что сын умер, обнялись мы с ней, поцеловались…  
 
      На Ладогу
   1 июля 1942 года я пришла в отдел кадров пароходства. Рассказала: дочь и сына похоронила. А муж служит на Ладоге. Попросилась в матросы. Объяснила: карточек мне не надо, я донор, получаю рабочую карточку, а надо мне постоянный пропуск на Ладогу. Он взял паспорт, поставил штамп, выписал пропуск до Осиновца, осиновецкого маяка. Выписал постоянный билет во второй вагон идущего туда поезда — бесплатный, и уже 10-го числа я приехала в пункт назначения. В порт меня пропустили. Мне объяснили, что катер, возивший эвакуированных и продукты (хорошо груз успели выгрузить), во время бомбежки ушел на дно. А команда — капитан, механик и матрос спаслись, выплыли. Потом катер подняли, и теперь он в ремонте…  
   Катера шли обычно в Кобону, везли живой груз… Время от времени я ездила в город. Но взять с собой даже крупинки, даже пылинки муки не могла — если найдут, тут же расстрел. Над пристанью, где лежат мешки с крупой, горохом, мукой, самолет бреющим полетом пролетит, продырявит, в воду запасы сыплются — беда!  
   Мой Костя делал закваску и пек оладьи — к нам приходил весь пирс. Наконец, начальник порта распорядился снабжать нас мукой и маслом. А то грузчики и военные доставали из воды размокшую массу — и на плиту. Съедят, и тут же заворот кишок, умирают… Сколько таких случаев было!  
   Так что я опять пришлась ко двору. У меня две рабочих карточки: одну отдаю в детский сад, там довольны, за Костюхой уход хороший, а другую карточку даю Вале. Как еду к деду, у которого наши вещи, он меня капустой и ягодами балует. И еще дает яблочки, я их в Ленинград, в больницу к Кроне. Угощу няньку, врача, разнесу письма из Осиновца и обратно на Ладогу, в порт… Так и верчусь как белка в колесе. Улыбки людей — в подарок, да и муж рядом…  
   27/VIII. Быстро лето прошло. Ладога бурная, холод, ветер, бомбежки усилились… Плывем в Кобону. Груз выгрузили, недалеко от берега катер пошел ко дну. Такое случалось часто, но на этот раз катер "эпроновцы" так и не смогли поднять…  
   Костю направили на водокачку (станция Мельничный Ручей). Сутки дежурит, двое — свободен…  
   Кроню в то время из больницы имени Раухфуса перевезли в больницу на Петроградку, сказали, что там сделают операцию. Положили его на женское отделение. Женщины его полюбили — учили шитью, вязанию…  
   В конце декабря Кроне удалили кусок челюсти, в январе велели забирать домой.  
   3/I 1943 г. Снова ходила просить жилье, предложили пустующий дом в Мельничном Ручье. В этом доме печку затопили — дымит, имеется замечательная плита с духовкой из кирпича… А рядом военные разбирали дома по бревнышку и увозили, и к нам подъехали, но мы их припугнули, и наш дом не тронули.  
 
      Земля мягкая  
   Кронида и Костюху забрали домой, а детсад нам отоваривал карточки. Мужу Косте близко на работу спуститься — железнодорожное полотно перейдет, а там — водокачка. Пока сутки стоит на вахте, дров напилит, наколет, насушит и принесет домой.  
   Чтобы прогреть дом, приходится топить печь не переставая. Тепло, светло, снега много-много. Муж сделал санки. По дороге мимо дома два-три раза в день лошадка пройдет — дети на санки. Берут с собой ящичек, веник, лопатки — соберут лошадкино "добро" и около крыльца навоз сложат — для будущих посадок пригодится…  
   15/III 1943 г. У крыльца накопилась огромная куча навоза. "Ленинградская правда" как раз поместила статью академика Лысенко о том, что можно из ростков картошки вырастить богатый урожай отменного картофеля. Для этого надо сделать парник, набить конским навозом, затем заложить мерзлой землей и набросать снега. Закрыть рамами и через две-три недели сажать ростки.  
   Пришлось в доме снять пять внутренних рам, и поступили примерно так, как написано в газете.  
   22/III 1943 г. Земля мягкая. Купили у соседки-старушки тазик, полный ростков, за 900 г. конфет. Долго занимались посадками — дело хлопотное…  
   5/VI 1943 г. Заморозки были очень сильные, и вся земля померзла — очень было жаль наших трудов. А тут пришла пора сажать капусту, брюкву, свеклу. Копали день и ночь.  
   Напротив — два двухэтажных дома. Бывший детсад Мясокомбината. Никто их не охранял, но никто и не трогал — государственное…  
   В Ленинграде я раздобыла лук-севок — вот такие дела "луковые": вечный, его раз посадить, и он растет несколько лет. Лук растет не по дням, а по часам, а я продавать не умею, да и времени нет — рынок далеко. Нарежу в корзину и несу морякам. Они мне записку-благодарность написали. Потом сами ходили ко мне, ножницами аккуратно нарезали и уносили к себе…  
 
      Надежда родилась  
   …Долго не бралась за дневник — не до того было. Пошла к докторам. Они меня осматривают, слушают, как ты там у меня растешь, а я с тобой разговариваю, глажу тебя — мечтаю, чтобы ласковая росла, пригожая, умная. А ты как будто слышишь меня. Костя кроватку уже тебе принес плетеную — очень красивую, ждем тебя с великой радостью. Знаю, что ты — дочка моя, растешь, знаешь, какой была Милетта…  
   Помню, блокада — она братьев бережет. Я уйду, а они втроем одни. Как начнется бомбежка, она всех — под кровать… Холод, голод, она последними крошками с ними поделится. Видела, как я хлеб делю, и тоже делила. Оставит себе кусочек поменьше, а горчицы побольше, как я… Страшно одним в четырехкомнатной квартире… Как-то бомба во дворе разорвалась — стекла с соседнего дома сыплются, а наш шатается…  
   ...Я кровь не сдаю с мая месяца, так как знаю, что это вредно тебе, моя ненаглядная доченька. Вышла за поленом, мимо соседи идут — радуются, прорвана блокада…  
   Солдаты 63-й Гвардейской дивизии подарили моему мужу Косте новую офицерскую шубу. Полная изба народу, шум, шутки, счастье! Неужели позади блокада!  
   2/II 1943 г. Я говорю Косте: "Беги за врачом, начинается!" На плите стоит 12-литровая кастрюля с теплой кипяченой водой, а в 7-литровой уже кипит вода. А вчера, 1 февраля, меня смотрел врач, запустил капли в глаза, дал мне йод, шелковую нитку в мешочке и сказал: "В госпиталь не ходи — там дикий холод, и весь он завален покойниками, да и находится за 4 километра от дома…"  
   Вернулся муж, лица на нем нет. Не обнаружил в больнице ни единого человека — видно, ночью тихо снялись… Люди ему сказали, что слабых отправили в тыл, а тех, кто покрепче, — на фронт…  
   Схватки уже нетерпимые. Дети спят в комнате, я стою в корыте, в Костиной рубахе. Он — напротив меня, ножницы наготове… Уже держит твою головку, уже ты у него на руках… Лицо у него светлое… Я беру тебя на руки. Он режет пуповину, смазывает йодом, завязывает. Рядом ванночка. Льет на головку воду — голова у тебя волосатая. Орешь, дети вскакивают, отец им кричит: "На место!"  
 
      Заворачивает тебя, несет на кровать…  
   Я моюсь, Костя берет меня на руки и тоже несет на кровать. А сам выливает из емкостей воду, моет пол, моет руки и приходит смотреть, как ты спишь в кроватке. Потом подходит ко мне, гладит по голове, желает спокойной ночи, идет спать на кухонную скамью… Луна за окном огромная…  
   Утром муж говорит мне: "Всю ночь не спал, слушал, как сопит дочь. И надумал: давай назовем ее Надеждой, и будем думать, что нас ждет Надежда и радость. Счастье, что он оказался рядом, принял роды, назвал тебя, а то все был в море…  
 
      Смоляная река  
   5/II 1944 г. Костю отправили в Териоки (в переводе с финского — Смоляная река), а ко мне нагрянули из Удмуртии мама Зоя, Дагмара и Люся.  
   Зоин муж Иван Данилович Русанов (много лет радость и печаль делили вместе) убит на фронте…  
   Ивана Даниловича и нас до войны соединяла совместная работа: он был главным инженером (окончил Лесотехническую академию), мой Костя — механиком, а я слесарем — чинила и выдавала инструменты на инструментальной станции при Александровском лесопункте. Мама Зоя и он поженились накануне войны, в мае, и уехали…  
   И вот Иван Данилович уже лежит где-то в Синявино… А мы с Костей — молодые, здоровые, а вот дочь и сына потеряли, их унесла блокада…  
   27/V 1944 г. Переехали к Косте в Териоки. Там полно пустующих домов. Поселились в небольшом, с верандой. Под окнами — сад, кусты смородины, колодец в трех шагах от крыльца. Огромный сарай и погреб — неожиданно этот погреб оказался с вином. Пятнадцать минут до вокзала…  
   19/XI 1944 г. Костю и меня пригласили на праздник в честь Дня артиллериста, надо ехать в Ленинград. Детей уложили спать — поезд отправлялся в три часа ночи. Незадолго до отъезда один военный принес нам ведро бензина. Я ведро тазом закрыла, оно стояло рядом с картошкой…  
   Приехали в город, сходили на собрание в честь праздника, побывали у мамы. И тогда не знали, что в Териоки наш дом загорелся. К счастью, дети не пострадали — спасли их соседи, вытащив через окно. А как вытащили — дом рухнул. После того как пожар был потушен приехавшими военными, обнаружились пропажи: Костина память об отце — тяжеленный серебряный портсигар, коробочка с облигациями (может, конечно, сгорела), а вино из погреба военные погрузили на машину и увезли.  
   Свалили все на Кроню: будто он пошел со свечой за картошкой, а в бензин попала искра…  
   20/XI — 1944 г. Вышли из поезда, подошли к дому и видим — пепелище… Костя говорит: "Были бы живы дети, на остальное наплевать!" Оно и верно: квартира в Ленинграде есть — не помрем. Сосед выходит, успокаивает: "Дети у меня, но без одежды, раздетые..."  
   И рассказали, как дом рухнул. Они подошли, а на плите кастрюля 7 литров, алюминиевая, как живая. Дотронулись, и она рассыпалась. Ящик с пшеницей не сгорел, но крупа оказалась горькой…  
   Позвонили в Ленинград в воинскую часть на площадь Труда. Костя вызвал Валериана, тот сразу взял машину, погрузил нас (а мы забрали мерзлую картошку и двух живых кроликов и увезли в Ленинград). В городе добрые люди нанесли детям одежды — хорошо хоть не умерли, только сильно оголодали.  
 
      Неужели пережили войну?  
   Кроликов мы съели, картошку съели. Дети в школу не пошли, потому что раздетые. А с железной дороги Сергей Николаевич приносил мне работу, собирала патроны для уличного освещения, платили очень мало…  
   В очереди простоишь за отрубями. Ночь простоишь, утром хлеба дадут норму. Хлеб намочишь, отруби, ошпаренные крутым кипятком, набухнут, смешаешь намоченный хлеб и отруби, мороженной, отварной картошки натолкаешь, и на сковородку. Аромат по комнатам. Съедим — и за работу, собирать патроны…  
   Наконец весна 1945 года. Неужели пережили войну?.. Мы с мужем поехали в Репино. Красили кровати, стены. Взяли меня управхозом, по ночам охраняла дачи художников, артистов — там никто из них не жил. Жили пленные. Даже однажды ночью мне дали ружье, незаряженное. Я надела его на правое плечо. А пленные из окон смотрят на меня, гогочут… Отстояла ночь, домой пришла — расплакалась, Костя утром пошел в правление требовать, чтобы меня рассчитали.  
   Наденьку я еще грудью кормлю. Ходим на залив всей семьей. Отец и сыновья ловят рыбу: окуньков, а то и судаков. Мелко: рыба возле камней собирается, а со стороны Кронштадта — дымка, морские саперы очищают фарватер от мин. Рыбы много — целый противогаз мелочи соберем, а крупную — на ветку нанижем и несем через плечо. Берега пустынные, ни души, а песок горячий…  
   Купаемся, и младшую Наденьку в водичку опускаем (она рано пошла, в десять месяцев). Веселая, прыгает, возится, визжит, хочет поймать рыбку, а та убегает. Дети смеются, и нам с отцом — хорошо...  
   Костя тащит через плечо двух огромных судаков. Идем по аллее, а навстречу — огромный детина. Сначала на судаков смотрит, а потом давай обниматься! Оказалось, Костин начальник БГМП, капитан. Муж с ним плавал на каком-то судне…  
 
   Феденьку не засчитали…  
   Сколько позади, сколько пережито — не было бы войны и умершие в блокаду дети были бы живы и тоже радовались бы теплу. Мне же полностью радоваться не приходится. Не дожили они…  
   Помню, как в молодости я поступила в мореходку. Отец узнал, что учусь, явился туда, забрал документы и при всех их разорвал: "Чтобы моя дочь была моряком — не допущу!" Тогда я поступила на рабфак Судостроительного института на Фонтанке, около Калинкиного моста. Играла на скрипке, балалайке и гитаре. Всегда около меня были люди. Работали от чистого сердца — если скажут надо, без выходных и праздников. Мои "щуки" (причастна к строительству подводных лодок) громили фашиста, а кровь моя спасала бойцов…  
   В 1947 году я должна была получить медаль многодетной матери. Мои дети: Милетта (умерла в 1942 году, 8 лет, 9 месяцев, 15 дней), Кроня, Надя, Коля. Федю не засчитали… Но разве моя вина, что он умер на 81-й день своей жизни, что в Ленинграде был голод и не было молока…  
   Я отказалась от медали и пособия на пятого ребенка… И все равно я счастлива: у меня любимый муж (вдов вокруг молодых, здоровых достаточно!)  
   Из четырех блокадных детей я спасла двоих сыновей…  
 
   Давно не пишу в свой дневник. Но последнюю запись все-таки сделаю. 1954 год. Мой сын Кроня, чудом в блокаду выживший, уехал на целину и умер на Новой Земле, в Русской гавани — работал механиком…

Константин Федорович Шамов с дочкой Милеттой


Константин Шамов с женой Ангелиной Ефремовной Крупновой-Шамовой


Ангелина Ефремовна Крупнова-Шамова, 2007 год, на даче в Выборгском районе Ленинградской области




Нина  Петлянова
Евгения Дылева


В этой, как и в любой другой новости/статье/интервью и т.д., теперь вы можете проголосовать "за" или "против" упоминаемых в ней персонажей. Для этого достаточно навести на фамилию человека курсор мышки. Подробно о правилах голосования и о том, где посмотреть текущие рейтинги персон, написано в "Инструкции по голосованию".

Посмотреть общий рейтинг персон.

Подписывайтесь на канал ЗакС.Ру
в Яндекс.Дзен
и
Телеграм
Рекламный блок загружается...

Обсуждение
Правила комментирования

Запрещается:
  • Оскорбление участников дискуссии и иных лиц
  • Употребление нецензурных слов и брани
  • Разжигание межнациональной розни, пропаганда насилия
  • Спам и реклама других сайтов
  • Комментарии не по теме материала
  • Обсуждение действий администрации сайта
Администрация сайта оставляет за собой право удалить комментарий, если он нарушает эти правила.



6 мая 2010, 18:04   Самал  
Молодец бабушка! Самое главное, что они нашли в себе силы выжить и еще детей рожать! Нам бы сейчас их мужество.

6 мая 2010, 16:59   OlgaRed  
Прочитала внимательно. Слушайте, ну это же бред! Бред - не дневник, конечно. Он безусловно интересный и важный. Бред притягивать и порочить человека, косвенно намекая на то, что он выкинул на помойку такой дневник....

6 мая 2010, 16:42   Оля  
Между прочим, памятник появится вместе с Охта-центром. Его собираются восстановить.

6 мая 2010, 14:16   Крокозябра  
Странная история. Если, действительно, родственники так дорожат документом, то, наверное, они сначала бы позвонили бы в редакцию, спросили бы, надо или нет, интересно ли... И если интересно, то принесли бы. И то, я бы на месте родственников принесла бы копию. Копировальные аппараты в 2001 году были уже не редкостью. Это же все-таки память... А из статьи на "Заксе" я поняла, что они просто тетрадочку по почте послали... Очень все это подозрительно.

5 мая 2010, 0:03   Артём Мурзаков  
Почему все комментарии об Гронском и Охта центра?
Грониский должен повторить судьбу Герострата.
А тут надо высказываться об блокадном дневнике, а не о Гронском.
Слишком много ему делаете чести.

4 мая 2010, 23:56   Sinilga   tak1023@inbox.ru
При педагогическом колледже №5 Адмиралтейского района СПб есть музей блокадного детства: Народный музей "Дети и дошкольные работники осаждённого Ленинграда", моя знакомая - заведующая музеем. В музее бережно хранят документальные материалы и фотографии.
Если редакция согласится передать дневник в музей, то с ним смогут познакомиться многие поколения.  В музее ежедневно приходят  экскурсии, на которых рассказывают о детях блокады. В проекте студенты представляют блокадные дневники Е.Л. Щукиной, пререданные в музей в 1972 году, сотрудники колледжа подготовили дневники к изданию. projpedkol5.narod.ru

4 мая 2010, 21:30   Ольга Андронова   alnikd@eurca.ru
Памятник блокадникам - петрозаводам на Охтинском мысу газеныши снесли весной 2007 года Как раз на пару месяцев раньше Бронзового солдата. Дневник их пиар-радетелю не понадобился. Зато все эти деЯтели на наши деньги живут. Газпром - народное достояние.

4 мая 2010, 20:49   нарочный  
Спасибо, ребята!

4 мая 2010, 20:26    
19.59
Гронскому было бы полезно...

4 мая 2010, 19:59    
Не дай бог никому такой ужас пережить...

Страница 1-ая (всего: 2) : 2 » 



Рейтинг персон

Опрос:
Готовы ли вы отдать свой голос за Михаила Амосова на выборах губернатора Петербурга?

Да
Нет

Все новости:

18:48 В борьбе с архангельской "бессрочкой" власть начала реконструкцию центральной площади

18:48 Юные петербуржцы помогут закрасить рекламу наркотиков на стенах городских домов

18:26 У Биржевого моста вместо судебного квартала хотят возвести Арт-парк по типу "Зарядья"

18:24 Украинский ЦИК завершил подсчет голосов на президентских выборах   1

18:05 В ГИБДД полагают, что водители с детьми должны ездить медленнее остальных

17:56 Ройзман: Совет Федерации должен стать выборным органом

17:40 В Смольном отчитались об уборке 73% петербургских дворов

17:24 Белковский: Ким Чен Ын является для Путина близкой по духу ролевой моделью   1

16:55 В Кемеровской области медсестры объявили голодовку из-за массовых сокращений   1

16:53 Врачи разрешили Дмитрию Быкову записать двухчасовую радиопрограмму

16:21 Путин и Ким Чен Ын встретятся во Владивостоке 25 апреля   1

16:16 Пиотровский: В музее не должны действовать новейшие запретительные законы

15:59 Лимонов: России не нужно признавать Зеленского   2

15:36 Вишневский упрекнул Беглова в лицемерии из-за льгот на проезд в электричках

15:06 Надежда Савченко заявила о нежелании быть в оппозиции к Зеленскому   5

Предыдущие новости

Регионы

–екламный блок RTB загружаетс¤

© ZakS.Ru, 2002—2019. Все права защищены. При использовании материалов гиперссылка обязательна.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации ЭЛ №ФС77-50076, выданное 07.06.2012 Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).
Главный редактор: Гончарова Н.С.